Cloudless everyday you fall upon my waking eyes, inviting and inciting me to rise
And through the window in the wall come streaming in on sunlight wings
A million bright ambassadors of morning

And no one sings me lullabies, and no one makes me close my eyes
So I throw the windows wide and call to you across the sky...
Pink Floyd "Echoes"
URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
00:00 

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...









@музыка: Walter Wegmüller - Tarot

18:44 

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...













04:43 

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...


Солнце упало в закат,
Кровью, разбрызгав лучи.
Льётся огня водопад
В дым фиолета ночи.

С неба растёкся покой,
Звезд рассыпая алмаз.
Птиц растревоженный рой
Слышен свирелевый глас.

Шорох последний затих,
Только звоночки цикад.
И на асфальтовый штрих -
Мумии теней-громад.

Хочется верить, что вновь
В этой мирской пустоте,
Ночь мне подарит любовь
В светлой своей черноте.

(с)

@музыка: Grobschnitt "Solar Music"

14:56 

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Опять антиосень. Обожаю антиосень.

02:09 

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
00:49 

"Я сплю с окошками открытыми, а где-то свищет звездопад..."

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Едва наступило лето, как нас покинул лучший поэт современности. За собой он оставил на Земле невиданные доселе Ночные Аэропорты, Антимиры, небывалые Треугольные Груши и другие, непривычные институты в Дубне.

Его кругометы, закрученные в спирали галактик, превратились в галактические молитвы конца XX века. Он открыл строку, закрученную, как лента Мебиуса. Зримая и слышимая бесконечность, змея, кусающая свой хвост. Стих перестал походить на марширующую колонну или нарезанную буханку. Стих-рояль, стих-сердце, стих-вихрь, стих-глаз.

Невозможно что-то говорить, его стихи говорят сами за себя. Поэт несбыточного будущего, полетов духа и драмы сердец. Он одним из первых провозглашал неслыханную свободу в легком, пульсирующем ритме:

…Все выгорело начисто.
Милиции полно.
Все - кончено?
Все - начато!
Айда в кино!


Он открывал Америку заново, как совсем другой край, не тот, откуда исходила угроза войны, но и не тот, где вроде бы свободнее и лучше, чем здесь. Его Америка была просто странным, чужим, но загадочно-притягательным местом, другой планетой.

Обожаю
Твой пожар этажей, устремленных к окрестностям рая!
Я — борзая,
узнавшая гон наконец, я — борзая!
Я тебя догоню и породу твою распознаю.
По базарному дну
ты, как битница, дуешь босая!
Под брандспойтом шоссе мои уши кружились,
как мельницы,
По безбожной,
бейсбольной,
по бензоопасной Америке!
Кока-кола. Колокола.
Вот нелегкая занесла!



Он воспел воздух и его посланцев в атмосферном, взлетающем нью-йоркском Аэропорте, запуская слова-аэропланы в страницы изданий, наполняя небом мысли открывающих эти книги.

Ждут кавалеров, судеб, чемоданов, чудес…
Пять «Каравелл» ослепительно сядут с небес!
Пять полуночниц шасси выпускают устало
Где же шестая?

Видно, допрыгалась -,
Дрянь, аистенок, звезда!
Электроплитками
Пляшут под ней города.

Где она реет, стонет, дурит?
И сигареткой в тумане горит?

Она прогноз не понимает.
Ее земля не принимает.


Он любил воздушно, сияющее, психосоматично, и у его любви было имя воздуха, Оза. Перемежая взрывы нежности и иррациональности, он строил воздушные здания своих супрареальных чувств в упорядоченное твердое тело поэм.

Мне кажется, что ты все время идешь навстречу!
Затылок людей всегда смотрит в прошлое. За нами, как очередь на троллейбус, стоит время. У меня за плечами прошлое, как рюкзак, за тобой — будущее. Оно за тобой шумит, как парашют.
Когда мы вместе — я чувствую, как из тебя в меня переходит будущее, а в тебя — прошлое, будто мы песочные часы.
Как ты страдаешь от пережитков будущего! Ты резка, искрення. Ты поразительно невежественна.
Прошлое для тебя еще может измениться и наступать. «Наполеон, — говорю я,— был выдающийся государственный деятель». Ты отвечаешь: «Посмотрим!»
Зато будущее для тебя достоверно и безусловно.
«Завтра мы пошли в лес»,— говоришь ты. У, какой лес зашумел назавтра! До сих пор у тебя из левой туфельки не вытряхнулась сухая хвойная иголка.
Твои туфли остроносые — такие уже не носят. «Еще не носят»,— смеешься ты.
Я пытаюсь заслонить собой прошлое, чтобы ты никогда не разглядела майданеков и инквизиции.


И если двадцатый век был слишком абсурден в своем явлении, то хорош он был хотя бы тем, что его голосом стал Андрей Вознесенский.



Лежат велосипеды
В лесу, в росе.
В березовых просветах
Блестит шоссе.

Попадали, припали
Крылом — к крылу,
Педалями — в педали,
Рулем — к рулю.

Да разве их разбудишь —
Ну, хоть убей!—
Оцепенелых чудищ
В витках цепей.

Большие, изумленные,
Глядят с земли.
Над ними —— мгла зеленая,
Смола, шмели.

В шумящем изобилии
Ромашек, мят
Лежат. О них забыли.
И спят, и спят.

11:33 

Неисправимый

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Иногда выражение "приключения на свою задницу" обретает прямой смысл. Особенно когда указанная часть слегка купается в ручейке при минусовой температуре, в то время как ты висишь, зацепившись за ветку. Драматичности этой ситуации добавляет тот факт, что когда после этого хочешь выбраться к железной дороге, которая, как ты думаешь, находится совсем рядом за маленьким прилеском, выясняется, что она гораздо дальше, чем предполагалось. Лыжня крутится в хвойном лесу, ветер качает заснеженные деревья с равномерным шумом, из-за которого невозможно понять, с какой же все-таки стороны находится железная дорога, даже когда где-то вдалеке (а ведь думал, что рядом!) слышен гудок поезда. Лес продолжается, лыжня вдруг снова исчезает, и видны лишь следы от лыж одного-единственного любителя диких прогулок. Наконец, лес заканчивается, выходишь на холм - и вот она, не прямо, как думал, а где-то далеко слева. Нетронутое гладкое поле, лыжи - не развлечение, а единственная возможность пройти его, иначе - по колено или по пояс в снег. Где-то километр до железки, и мы выбрались на нее. Направо - и за поворот, по шпалам, но мы выбрались - а остальное, неважно. Промокшие любители приключений. Еще километр по дороге - платформа Фроловское. Еще 45 минут, и придет электричка. Можно жить.

12:37 

Небесная прогулка

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Ну и о чем тут говорить? Момент, когда происходит переход в новое качество, является сам. «Просветление» - так говорят некоторые, «вспышка» - другие, и множество еще определений. Вояджер выходит на поверхность из вестибюля м. Преображенской площади и движется параллельно лестничным домам в сторону Дельты, словно ориентируясь на маяк. Это было в декабре 2008-го.

Снег переходит в туман и обратно, это две взаимозаменяемые сущности. Когда ты понимаешь, что ты на верном пути, многие глупости становятся символом чудесного. Шаг неспешен, чтобы не растянуться на скользком льду, но и не медленный, чтобы не терять ритм. Все мелочи вокруг – это наши галактики, космопорты, корабли дальних следований, наши мечты и их исполнение. Дома смещаются влево, открывается более широкое пространство. Новогодняя иллюминация над домами глупа, но ненавязчива. И здесь уже идет полет:

Celestial voyage! To reach the shores and bathe in pools of divine nectar…

13-й трамвай похож на левитирующий катер в размазанных картинах светлого декабря. Большая Черкизовская улица, подобно драматическим аккордам ритм-гитары Гёбеля, плывет и играет в неопределенностях сфер. Окна домов и транспорта – музыка вселенной. Небо разноцветных облаков в поисках нового годового круга превращается в соло Масвидаля. Река автомобилей уносится вдаль, к путеводному маяку.

Celestial voyage! To feel the bliss of liquid healing nectar inside…

Асферические разряды высекают провода, магазин оптики отражает линзами ответы. Паттерны четкого шага по улице похожи на прогулку по небу. Это предвестники новой сущности, глашатаи просветления. Захлопываются двери ---
"следующая остановка – Просторная улица..."

(...)

@музыка: Cynic "Celestial Voyage"

00:32 

"Bed's too big without you"

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Какого хрена так много надо спать? Меня задолбало это уже. Есть множество вещей, куда более интересных. Разве что если не снится Черкизовский космопорт. Или вот так:

"За окном мелькали теплые, приятные тона польских полей и угодий. Еще полчаса, и мы были на месте. Этот район Франкфурта-на-Майне был тихим и радующим своими домами, и мы немало здесь погуляли, но съездили и в центр, прокатившись по мостам на трамваях и стреляя взглядами над речными узорами. один квартал города вообще был похож на окрестности универмага "Петровский", те же голуби, те же лица. сразу видно, что вокзал где-то рядом. Frankfurt Hauptbahnhof - Klin. Садимся на обратную электричку, полтора часа, и мы дома. Что ж, это было великолепно, значит завтра же едем туда снова, только с товарищами"

И знаете ли, я не люблю осень вовсе не из-за внешности и погодных явлений. Просто почему-то эти три месяца, иногда за компанию прихватывая с собой еще и декабрь, умудряются оставлять на моем графике жизни удивительно ровную черту, из года в год, десятилетиями. И только когда Земля освещается белым покровом, а отраженное силой белого Солнце начинает свое возвращение в лето, сейсмографы моей души регистрируют первую активность.

Почти все запасы чудес и волшебств, накопленные в прошлом году, безжалостно израсходованы в этом. Еще немного, и у меня не останется ресурсов для эмоций. Я почти на дне колодца, и выбраться отсюда мне позволит только настоящее, сильное чудо. Но, конечно, создать его должен я сам.

@музыка: Judas Priest "Burnin' Up"

@настроение: сгореть, как феникс

12:53 

Леонида-2

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
«Ты знаешь, совсем что-то стало невыносимо тут стоять, на балконе. Руки замерзают, пойдем уже отсюда куда-нибудь. Настоящая зима внезапно нагрянула».
Илья стоял возле открытого окна застекленного балкона и продолжал безмятежно курить, игнорируя мои попытки не рисковать здоровьем слабого иммунитетом организма. Морозный воздух летел внутрь со снежной пылью, стекла были покрыты толстым слоем кристальных узоров. «А, хрен с тобой, давай тут стоять» - продолжил я, все равно он молчал, - «мне нравится это все. Казалось бы, я в последнее время стал так толерантен ко временам года, и к нелюбимым тоже. И уже вроде бы все без разницы было. Но такое счастье, когда снегом и морозом в раз накрыло сраный ноябрь! До чего же дурной месяц, каждый раз радуюсь, когда он позади. А теперь осталось только предоставить слово Махавишну, да и вообще, скажи мне, что за парадокс?» Илья выкинул окурок, который полетел из окна 12 этажа по неровной параболе, сдуваемый ветром куда-то вбок, и посмотрел на меня. «О чем ты?»
«Да о том, дружище, что во времена творческих всплесков, бурь и озарений главным вдохновением остаются сны. Но даже во время кризиса и застоя мыслей и идей все равно на коне сновидения. Это нормально вообще?»
«Не уверен…»

И тогда я вышел из своего дома на улицу. Это было обычное летнее утро, темно-сине-черное небо стояло безгоризонтово над зелено-изумрудным полем, вдалеке виднелись огни ретрансляторных вышек. Где-то здесь я забыл свои кеды, потерял по дороге, надо же было так упороться, или мне все это казалось, а в реальности то был бред. Ё, да что здесь вообще делает Ваня на своем москвиче-каблуке? Слушает тыц-тыц-тыц и сидит в аське как всегда? Шиш там, он обыскивает поле в поисках моих кедов, вот зараза! Небось они уже впитали изрядную дозу, так что мне уже и ни к чему их искать, все равно утилизировать с ядерными отходами. Да, нельзя разбрасываться обувью по полю, надо будет это себе хорошенько запомнить. И блокнотами тоже.
«Эй, ты, придурок, ты что там делаешь? Ищешь ботинки? Мы их давно сожгли, дебил, можешь не искать!» Самсон. Все ясно. Опять этот долбодятел-бугаина меня пытается троллить. Из «каблука» выпрыгивает Ваня и с перекошенным от гнева лицом кричит: «Слышь ты б** пошел на *** отсюда, это мое поле и мне насрать, какой здесь фон! Я и только я здесь хозяин, и я тоже терял обувь не раз на нем и не мог найти! И кажется, понял, почему!»
Ванек стоял с дробашом, глядя на толпу хулиганья во главе с Самсоном. «Да убери ты ствол, дай с чуваком потолковать! Дурново… А ты, хрен обдолбанный, иди сюда и сейчас мы будем выяснять, с какого х*я у нас вдруг исчезло пять тонн, а тебя вчера вечером видели роющимся на нашей хате, причем там, где тебе совсем не следовало появляться!» Самсон был уже совсем близко, в одном шаге от меня… Бдыщь! Я вырубился…

Блин, пора завязывать с такими космическими атаками. Похоже, все это были глюки. Я лежу на кровати в номере гостиницы, причем судя по виду из окна, номер этот находится в цоколе, а вид сам – на морской залив. А главное – это явно не Земля. А еще более охренеть – на другой кровати дрыхнет Самсон. Я встаю и прохожу мимо него, беру с тумбочки почти пустую пачку Кэмел и, закуривая, иду к окну. Опять застекленный балкон, даже в цоколе. Залив окружают горы, справа – чуть ли не океан. Леонида-2. С наслаждением выкуриваю три сигареты подряд, тут сзади по спине мощной рукой хлопает Самсон. «Да, парень, это планета калейдоскопа погод. Сейчас тихо, а через час – шторм. Посмотри на вон те облака – скоро ты закроешь окно и свалишь в комнату, здесь будет нельзя находиться. Иди спать дальше, ты еще не отошел от кислоты. Слышь, иди спать быстро!» Чего он так разошелся… со стороны океана с неистовой скоростью летела самая настоящая буря, вода в заливе поднималась гребнями и низвергалась сама в себя, с почерневшего неба летели острые градины, неотесанные куски льда размером с кулак. Я захлопнул окно, дверь балкона и последовал совету Самсона, свалившись в сон во мраке комнаты. Через секунду сквозь сон я услышал, как открылась дверь и к Самсону пришла девушка. Похоже, чем-то непристойным они собрались заняться, непристойным, так как здесь я, с другой стороны, мне все равно без разницы, организм слишком сильно хочет ликвидировать последствия галлюциногенного бреда внутри меня, и я в полной отключке, в которой мне представляется, что на соседней кровати с девчонкой развлекается не Самсон, а Малькольм Макдауэлл в роли Алекса. Может, так оно и было. 9 часов утра, полная тьма в комнате, я очнулся. Прошло три часа всего с того, как я заснул. Шустрый Самсон…похоже, он принимает душ, девки не видно. «Самсон! Можно у тя кэмел стрельнуть?» В ответ из ванной непонятно, толи да, толи нет, да какая мне разница? Беру пачку и раздвигаю шторы, выхожу на балкон, закуриваю. Кристально чистый залив. Вода едва голубоватая, почти идеально прозрачная. По заливу плавают кораблики из коры, и утки. Стекло покрывается зимними узорами, хотя вокруг тепло, это уже мой бред, похоже. Самсон подходит к окну рядом, затягиваясь, и говорит: «это еще только начало было. Теперь будет перерождение» «?» - смотрю на него я, а он умиротворенно глядит вдаль, словно видел это тысячу раз и с удовольствием посмотрит в тысячу первый. С неба начинают бить молнии, земля ходит ходуном, залив бурлит и пенится. Вода частично выкипает, частично утекает в океан. Залива нет, лишь коричневая, покрытая страшными рытвинами земля, и в ней – жизнь – моллюски, черви, водоросли. «Скоро снова нальет, и так здесь каждый день. Море, озеро, земля, море, озеро, земля. Непрерывное перерождение!» Я смотрю на Самсона внимательно, думая, всерьез ли он несет эту пургу, а потом не выдерживаю и кричу: «да все вы здесь психи! Я лучше вернусь в первый сон!»

@музыка: Mahavishnu Orchestra "Vision Is A Naked Sword"

02:01 

Синдромы безумия

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
В моем школьном дневнике за 11 класс какое-то время каждую неделю появлялись "актуальные цитаты", написанные в графе "для заметок" под тем местом, где была среда. Вот, собственно, они.

"Все было бы хорошо, если не вспоминать, что сегодня сегодня".
"Стабилизация стоит ключом обратного направления".
"Все спорно, как будто колебательная система".
"Странная ситуация возникает под действием".
"Не менее, чем ранее, все будет".
"Трудности - это не проблемы, а не хуже".
"Глупости диктаторов не подвергаются описанию".
"Возле конфликта следует решение проблемы".
"Давно хотеть не выходит, хоть и так".
"Мы диктуем условия умеренно".


Мне кажется, что они и сейчас, спустя пол-десятилетия, актуальности не потеряли.

@музыка: 120 минут классики рока: вечер памяти Ричарда Райта

00:24 

Антиосень

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
На апрельский кодон подействовали обратной транскриптазой. Наступила перевернутая осень, осень контрамотов. Открылись дороги для подмастерьев. Стоять на холме у плотины, в которую стекается небо с прошлогодними листьями, где месяц лежит на боку, не предвещая вечера, а звезда Сириус освещает перевернутые здания – точка необращения, лабиринт невстречи. Несоизмеримые совместно лица. А утром – золотые часы на вокзальной площади, всех волшебников депортируют.



19 апреля

@музыка: Steve Hackett "Voyage Of The Acolyte"

23:57 

Аэросны

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Или я никогда не акцентировал внимание на этом, или этот феномен действительно стал происходить со мной недавно – это можно назвать «микросны». Про первый такой микросон я уже рассказал чуть ниже (см. No Regrets). Все, о чем там сказано, я почувствовал за считанные мгновенья, глядя в окно электрички, пролетающей мимо околосолнечногорских полей. Я проваливался в сон несколько раз, все время на пару секунд, и находился одновременно и здесь, и там. Я видел и наше весеннее небо с розоватыми облаками, и что-то, чем подсознание дополняло эту картину.

Второй раз я ощутил подобное на практикуме по технологии, где я уже сделал все, что от меня требовалось, и полученные результаты обсчитывали напарницы. Я внезапно заснул, снова буквально на пару мгновений. Вновь прерывисто падая в сон, словно пугливо заходя на заведомо чужую территорию, и вновь осторожно возвращаясь, я всем естеством ощутил, как нахожусь возле серебряного окна, выходящего куда-то в наши мгушные сады, и сквозь него стремится свет, преломляясь и окрашивая разные части окна в сверкающие оттенки. В одно мгновение окно разлетается на мельчайшие осколки, отправляющиеся куда-то в сторону зеленой майской листвы и сияющих среди свежих листьев драгоценными камнями. Я падаю в этот сад, насыщенный воздухом забытой сказки, а уже через миг снова открываю глаза у монитора с графиками, которые усердно строят девчонки. Удивительно, что оба раза в видениях имела место неповторимая игра цвета, калейдоскопические переливы волшебных оттенков. Оба раза это происходило настолько мимолетно и необратимо, что невозможно передать на словах, какими реальными и глубокими были эти ощущения.

Это что-то новое, такого еще не бывало. Мне это очень нравится, и что-то мне говорит, что оно еще повторится. Весна в разгаре.

15 апреля

@музыка: Steve Hackett "Every Day"

23:51 

No Regrets

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Я – внепространственный дух, и летаю над землей, наблюдая весеннее расступающееся небо. На фоне едва голубой дали, разбавленной светлыми и розоватыми полуоблаками, рождаются еле уловимые образы, и тут же расплываются в волшебстве сознания. А затем вдруг небо заливается новыми красками юности, весны, и в нем, словно букеты едва видимых цветов, начинают сверкать оливины, топазы и александриты, и невозможно понять, день на небе или уже сумерки, потому что луна сияет, как могла бы в любое время дня. А вокруг – чистое, нетронутое волшебство, только-только родившееся в своей непознанной сказочности.

Вот что такое песня “No Regrets” группы Saga.

28 марта

02:34 

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
How I wish that I could break into your dreams...

21:07 

Where We Would Be?

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
Где мы будем, когда настанет будущее?

Это вопрос, который не давал мне покоя, когда я лежал в сумрачном ржаном поле где-то в неизвестном всему миру месте. Эта мысль носилась в облаках тревожной птицей, но я смотрел в странное небо, и тоска была приятной. Как так может быть? Может, потому что в этом же самом месте я видел солнечные облака пятнадцать лет назад, или я пролетал над ним, и тогда было хорошо? Может, просто это уже самые последние дни, за которыми не будет ничего, и поэтому ничего не жалко, и поэтому так приятно? Почему мне нравится эта тоска?

Where we would be when the future comes?

А может, дело просто в том, что это другой мир, живущий собственной жизнью. Любой его фрагмент в той или иной степени связан со всеми другими, что ты видел прежде, и если достаточно долго прожить и много пробыть в этом состоянии, то фрагменты рано или поздно соберутся в общую более-менее сносную мозаику, которую можно будет считать картиной жизни, или скорее антижизни, обратной сущности. Вот мы ходим по поверхностям – по земле, асфальту, траве, бетону, коврам, мрамору, но все-таки мы направлены вверх. Наверное, когда мы засыпаем, нас переворачивает и мы ходим по нижней части поверхности, и направлены вниз, а притягивает нас к верху. А как еще объяснить, что здесь мы не видим всего того, что видим там, в полной точности совпадающим, но иногда видим невероятно похожим, словно пропущенным сквозь антиматериальную призму? И едва падаешь туда, снова как будто попал в цельный, непрерывный мир, только открывай новые места в нем. Словно в игрушке-стратегии, как варкрафт-2 – много еще черного пространства на карте, но побывав в одной точке, и потом в другой, ты не скажешь, что это разные миры. Это один, цельный мир, в котором нет исключений, а есть только уровни и подуровни подсознания и бессознания. Вот точно таким же является наш антимир, это я по собственному опыту уверенно могу заявить.

Поэтому, когда я лежал в том поле, то чувствовал не только то, что мир на грани того, чтобы разом перестать существовать, и что мне нравится мучить себя мыслью об этом. Да, мне нравятся такие моменты, когда кажется, что ты бежишь по узкой тропинке, подвешенной над бесконечным Ничто. Но сейчас дело было не в этом. Просто я закрыл глаза и тут же почувствовал – через широкую чистую реку перекинут тонкий мост, а на нем на одной ноге стоит робот-канатоходец, а дети плещутся в воде и строят домики из разноцветных кубиков. Это еще за городом. А когда я вхожу в город, то просто ошеломлен красотой прозрачно-синих туннелей и волевых жителей, прозрачной, кристально чистой рекой (все той же), обрамленной в две небесно-синие набережные. Я вроде терпеть не могу бег людей в городе туда-сюда по их глупым никому не нужным делам. А здесь они делают это красиво, одно удовольствие смотреть. Futuropolis. Горький. Конечно же, это город Горький, что на Волге. А я, конечно же, совершаю свой второй пеший поход вдоль реки, от истока к дельте, в сторону Прикаспийской низменности. Только что-то меня гложет в глубине, что-то неприятное, и я не могу вспомнить причину того. Проходит несколько дней, а я перемещаюсь южнее, уже миновав Самару, Саратов и Волгоград, и тогда вспоминаю, что уже когда я в прошлый раз совершал свое путешествие, чем дальше я шел вдоль реки, тем менее приятной был ее вид. Я вспоминал все эти места, в которых уже был, одно за другим, и те впечатления, и мне было странно. Когда начались степи, река была уже совершенно серой, а растения и животные уже не обитали вблизи ее, все, что было рядом, погибло. Последние дни в Астраханской области я шел, едва не лишаясь сознания от смрада, который шел от реки, но знал, что должен выполнить долг и дойти до конца. В прошлый раз все было еще не так плохо, и я решил повторить поход, чтобы увидеть еще раз эту дикую метаморфозу. Голубая, небесная гладь Волги в городе будущего Горьком, и этот степной мор, моор. The Moor. Не казалось ли вам уже само это слово жутковатым?

В общем, все это ерунда полная, в телефонной трубке все драмы происходят, швырнул в негодовании с дзыньганьем. Это было в совершенно астральной квартире в самом центре Москвы, там, где «водный стадион» пересекается с Москва-рекой, ну, где еще трамвайчики по монорельсу ходят из Дорогомилово в торговый район с серыми параллелепипедальными небоскребами. Квартира была однокомнатная и у нее не запиралась дверь, и это определило ее специфику – в нее заходил, кто хотел, но ее еще надо было увидеть. Я ж опоздаю, мне надо по рыжей ветке на юг, да срочно, но как назло, сегодня весь день метро по ней не ходит, перебои с электричеством! Да ну, чушь, я же в Измайлово приехал, во дворах гулять! Зима, лыжи, новый год! Дворы сизые. Дома не менее. Гуляли отлично, плохо помню с кем и когда. Возвращаясь домой от метро, примечаю торговцев красными цитрусами с лотками во дворе. Наверное, вон та тетка продавала в молодости светляков-дюймовочек в игрушечных домиках, которые поют завораживающую, но не поддающуюся идентификации мелодию, от которой слезы ручьем у всех. Но она уже давно их не продает, и наверное, это немного грустно. Ооох, сколько раз я здесь прошел, и не сосчитаешь, этот путь от дома до метро с закрытыми глазами пройду, но однажды закрытые глаза не спасли меня. Это было очень давно, и на старом асфальте ножом было нацарапано что-то вроде «В нашем мире задумываются только глупые, умные просто живут», и еще несколько подобных реплик, пока я шел. «Юра + Аня = &», вот это уже менее привычно, что-то меня это настораживает. Смеркается. Какое смеркается, семь часов утра, я в детский сад иду! Бегу! «Гисть» - большими буквами выцарапано на асфальте. Просто и беспристрастно, «гисть». Я в ужасе убегаю как можно дальше от этого места, но понимаю, что мне придется вернуться домой, и уже сейчас, а значит еще раз пройти мимо этого. Я бегу что есть сил и зажмуриваю глаза, как могу. Сквозь закрытые веки мимо отчетливо проносится: «гисть».

Знаете, что мы делаем на досуге? Прыгаем с крыш. Опасающиеся – с семнадцати-шестнадцатиэтажных, кто посмелее – с 14-15. Мы самые крутые, мы уже давно прыгаем с двенадцатиэтажных (ну мы же не совсем больные, с девятиэтажек прыгать, не говоря уже о пяти – с них только самоубийцы…) Хотите, я расскажу, как? Должен обязательно быть карниз, без карниза ничего не получится. Он должен полувисеть, полу-отваливаться, выглядывая из окна или с балкона наружу. Ты берешь сумку или рюкзак, лучше всего торбоподобный, и держишься за его открытые створки, и прыгаешь с ним, как с парашютом, он ускоряет падение! Особые фрики в этом деле добились невероятных результатов, их прибивает к земле в одно мгновение. Но мы любители, и задротств не любим, к тому же, мы самые крутые, поэтому можем выпендриться и прыгнуть медленнее. Все-таки, статус – двенадцатиэтажники, не какие-нибудь там малыши, которые тренируются на доме между улицами Бориса Галушкина и Касаткина.

А когда напрыгались – гулять в районе. Там леса бирюзовые и зеленые, там иногда встречаем наших друзей-гномов. Не хреновых ролевиков, настоящих гномов, ие, они такие же светло-сиреневые, как мой старый друг из этого леса, но он уехал куда-то в другое полушарие, что я тут ищу? Сегодня тридцать первое декабря, темно и сумрачно, снег, праздник, лыжники вокруг, то тут, то там – некоторых можно заметить по красным огонькам, с которыми они катаются – весь лес в этих красивых огоньках. И я на своих лыжах среди хвойных запахов. Множество елок, целый прилесок елок. Как это непонятно было, когда в местах, где обычно были трамвайные пути и улицы, остались полуострова и мартовские заводи, иногда сюда заглядывает водный патруль, но редко, слишком уж тут тихо и хорошо. Но что я отвлекся, пока еще не наступил даже новый год, что-то волшебное есть здесь вокруг, в этом частом еловом лесу. И все-таки деревьев становится меньше, прорежается. Передохнуть минутку и дальше ехать, но что это! Ель встала посреди леса, и вспыхнуло благодатной молнией небо! Ель огромна, она велика и ей невидимо поклонился остальной лес, и она сияет на фоне голубоватой пелены облаков, и все это – посреди нашего бульвара!

@музыка: Porcupine Tree "Where We Would Be"

13:48 

Lost in the Elements

White bone shine in the iron-jaw mask, lost mastheads pierce the freezing dark, and parallel my isolated tower...
“How do you know I’m mad?” said Alice
“You must be,” said the Cat, “or you wouldn’t have come here.”


Я немало говорю о стихиях, началах, элементах, называйте, как хотите. Я во многих вещах случайно нахожу символизм. Различные нераздельные четверки, как четыре времени года или времени дня, четверо музыкантов классического состава Pink Floyd, четыре стороны света, где в августовскую ночь небо вдоль и поперек сверкает стрелами падающих звезд, на севере Капелла, на востоке Альферац, на западе Арктур и на юге – Юпитер в Водолее, а недалеко от зенита сияет почти прямоугольный треугольник Денеб – Альтаир – Вега, и тебе слышится: «I'll take you to the fountain just to have a drink with you a slow and everlasting dream», или еще неожиданнее – “set the controls for the heart of the sun, over the mountain watching the watcher”, и ты вспоминаешь, как в параллельной реальности раскатами неслись психоделические волны над ночным полем под звездами, которые говорили, что скоро все завершится и начнется новый, совсем другой круг, непохожий на этот, что вспомнится и повторится в четыре года. Ты возвращаешься туда, где тебе снилась метель посреди июля и тишина в доме, бутылка с посланием в водах, которую одни воспринимали как послание, а другие – как бутылку с тем, что должно было в ней быть изначально, и ты знаешь, что в этот день, час, секунду спустя ровно 82 года запустят судьбоносную ракету, которая начнет долгое создание разумной жизни на Венере, но ты ничего не можешь с этим поделать, стоя одиноко посреди поля пшеницы и посылая сигналы в будущее. Ты, словно шмель, летаешь среди пьянящих растений дурмана, думая о том, что они преодолеют 24 километра за этот вечер, и мёд со звездами будет им наградой ночью, а улыбки и поцелуи соткут ее полотно.

Я в роскошном отеле. Потрясающий воображение вестибюль, в некоторых местах темный, в некоторых – сверкающий мраморным светом. Про мраморный свет можно говорить особенно долго, потому что именно он сопровождал, когда ты шел по переходу с Gyar Yintoxo на Aianlartaet, и никого не было рядом, кроме малахитовых птиц, вспыхивающих на материке света, а потом коридор сменился другим, изрядно помятый барочным пафосом, и сиял уже свет волны в 579 нм, и он говорил о метаморфозах и лабиринтах, песней закрывая потаенные уголки коридоров и невиданные, никем не открытые двери, и в его словах слышался коктейль из конфлюэнции, сподумена и планеты New Orleans. Но то, что произошло потом – это лучше один раз почувствовать, чем сто раз прочесть! Туннель, как ракушка, захлопнулся сверкающим зеленым, и вспыхнули светляки на его стенах, а потолок засверкал сапфирами нездешних гор, и ты увидел дверь в конце этого наконец завершающегося калейдоскопа, и, хотя ты не ожидал этого, она была настоящей и вела на свободу, к солнечному свету, и проходя сквозь нее, так и хотелось крикнуть: “exiting the nickel-iron mine!”, и когда ты вышел через нее, вокруг тебя была опушка леса, а дверь захлопнулась, и ты обнаружил, что это всего лишь дверь от избы, на крыльце которой ты стоишь, только войти в нее вновь уже нельзя – слишком крепко заперта. А ты думал, что выйти оттуда можно, только пройдя по канату над рельсами! Теперь рядом лес и небольшие поля, по сравнению с главным полем похожие на те пруды, что образуются, когда наступает отлив и они отделяются от океана, и галактики этих прудов, которые вроде бы не должны жить долго, начинают независимо развиваться со всеми своими неравновесными организмами и вскоре забывают про океан, который их создал…

А я, тем не менее, в холле великолепного отеля. Статуи дельфинов, по которым бегут потоки голубой воды, фонтаны, предваряющие вход в бар, где можно выпить немного рома, и я так и не могу понять, как выглядит это место снаружи. Вроде это семнадцатиэтажное здание рядом с улицей города, где без конца пылят автомобили, и я весь этот серый цвет вкупе с соседними небоскребами видел из окна четвертого этажа, и только снизу – бассейны, барные стойки и множество отдыхающих, а по городу гораздо лучше передвигаться не по суше, а по воде, на такси-катере или, если ты так крут, на Sea-Doo с рабочим объемом движка 1100 кубиков, потому что акватория охватывает и парк водных джунглей, и главные районы города… А может, мое окно выходит внутрь, в квадрат, где обычно тень, но всегда есть прямоугольник 20 на 10 м с голубой прохладной фосфоресцирующей жидкостью, зазеркальной водой, в которой, небось, не более приятно плавать, чем пить зазеркальное молоко, однако если пробраться в закрытые ходы вентиляции, то в одном из их закутков можно найти пещеру с аквамариновым каскадом водопадов, которые питают этот прямоугольник и хранят в своих бушующих раскатах странное. А если я обернусь в другую сторону, то увижу спиральную лестницу, уходящую ввысь, и желтый холл рядом, где порядок и чистоту хранят усердные консьержи, но раз уж я тут оказался, то просто обязан поехать на лифте вверх. Это не башня слоновой кости, но нечто не менее хитрое. Я столько раз чинил лифты, когда их шахта грозила поглотить меня раз и навсегда, что должен бы уж запомнить: нельзя в таких зданиях безрассудно нажимать кнопку «25», просто если видишь, что это самое большое число из всех наличествующих. Так и есть: я вышел в старом, полуразваливающемся доме, однако ж на двадцать пятом этаже. Странно, никогда бы не подумал, что дед живет в таком месте, спускаться отсюда будет нелегко, но все-таки, после того, как вновь окажусь на земле, кошки врассыпную убегут от меня, и я только успею поймать их инверсионные следы. Я помню, что оставил тебя на опушке леса. Надо вернуться туда.

Да, ты стоишь там же, на границе леса и поля, и вспоминаешь о том, что под сенью деревьев слышал зов дикой ягоды, который еще долго будет раздаваться у тебя в голове, как щебетание причудливых птиц, а еще место, где соединились четыре стихии, и ты целые сутки стоял, завороженный его неземной красотой, в точке, где встретились лес, поле, море и небо, а ночью все четыре начала поглотила квинтэссенция, космос, отдав их обратно лишь с рассветом. Но ты вернулся домой и помнишь лес, вновь читая детские рассказы Бианки, пытаясь этим удержать то блаженство…

Among the endless seas of green
Taken by flowing azure waves
Where fire of our young hearts
Flies to whirlwinds of beckoning stars
Air and Water weaved the atmosphere
Where birds and butterflies glorified the life
Sky and Earth fell in love that night
And I was lost in the elements…

From Altair To Albireo

главная